ussr_candles

Восемь свечей в атмосфере секретности

Празднование Хануки в СССР было, как сейчас модно выражаться, челленджем. Власть косо смотрела на граждан еврейской национальности, которые изучали запрещенный язык, устраивали религиозные церемонии и проводили параллели между господствующей идеологией и эллинизмом. Подсвечник из хлеба, молитвенники, изъеденные червями, и другие характерные приметы доперестроечного самосознания.

 

Хлебный мякиш и стеарин

Первым и главным компонентом Хануки является, естественно, ханукия. Восьмисвечники разных размеров и стилей давно уже не являются редкостью в еврейских общинах СНГ. Полвека назад любой аспект праздника, символизирующего победу монотеизма над агрессивным политеизмом, характеризовался двумя словами: «запрет» и «дефицит».

Чтобы обзавестись ханукией, основатель издательства «Гешарим/Мосты культуры» Михаил Гринберг воспользовался личными связями. Его приятель Александр Дубровин работал в отделе металлов Института реставрации при Министерстве культуры. Дубровин, специализировавшийся на бронзе, изготовил для Гринберга и его семейства подставку для свечей, а потом и традиционный волчок-дрейдл («Невероятный по весу, но без букв», – вспоминает Гринберг).

Генеральный секретарь Евроазиатского еврейского конгресса, профессиональный этнограф и востоковед профессор Михаил Членов в годы застоя был одним из подготовленных активистов еврейского подполья. Во-первых, он выучил и преподавал иврит, во-вторых, у него была настоящая жестяная ханукия, которую привез кто-то из туристов. Одна незадача: тонких ханукальных свечей у Членова не было, на импортный светильник он насаживал обычные хозяйственные свечи. До драгоценного подарка Членов с друзьями изготовлял импровизированные ханукии из хлеба: «Придавали нужную форму мякишу, наливали масло, самостоятельно делали фитилек».

После зажигания свечей Членов с друзьями играли в дрейдл. В центр стола ставилась ваза с мелкими деньгами, участники по очереди крутили волчок. «Это была простая и примитивная игра, но нам, взрослым людям, было крайне приятно».

Программист, общественный деятель и переводчик русской поэзии на иврит Зеэв Гейзель отмечает, что в его окружении были люди, которые самостоятельно изготавливали и ханукию, и свечи: «Точно помню, что художник Мордехай Липкин этим занимался. Брался стеарин, разрезался, вставлялась скрученная из ваты ниточка. Это, кстати, не самое удивительное изобретение в истории нашего народа. Я видел фотографию — йеменские евреи для того, чтобы справлять Хануку, выдолбили углубления в горах». По словам Гейзеля, в СССР существовали и тонкие декоративные свечи, которые можно было вставить в привозную жестяную ханукию. Они, однако, были в дефиците.

Зеэв Гейзель зажигал свечи на подоконнике, несмотря на опасения своей мамы: «Она пережила „дело врачей“, будучи как раз врачом в Архангельске. Мы жили в Монино, это военный городок, поэтому мама боялась, что мои свечи увидят снаружи». Сам Гейзель успел побывать в милиции после празднования Суккота у приятеля, который жил на первом этаже и построил шалаш под окном. Причина задержания — незаконное строение.

Популяризатор иудаизма и переводчик религиозной литературы Реувен Пятигорский десять лет находился в отказе. Хануку он проводил в доме у Люсика Юзефовича, одного из известных столичных активистов, который организовал еврейскую воскресную школу. Ханукальный светильник представлял собой обычную доску, к которой прикреплялись свечи. За доской пристально следили домашние, чтобы не было пожара. В других домах использовался «картофельный вариант»: в сырых картофелинах делались углубления, туда наливалось масло и опускался фитиль.

Фотохудожник Натан Брусовани (Бар), который в советское время занимался копированием и распространением еврейского религиозного самиздата, прикреплял ханукальные свечи непосредственно на подоконник. Однажды произошло ЧП — стекло треснуло и упало, с улицы прохожие увидели пляшущие языки огня в оконной раме и вызвали пожарных. Брусовани вспоминает, что его поразила смелость московского хабадника Гершона Розенштейна, который согласно любавическому обычаю ставил ханукию — и немалых размеров — на лестничной клетке у входа в квартиру, напротив мезузы.

Для Брусовани Ханука была не только камерным семейным праздником, но и общественным. Он участвовал в церемонии зажигания свечей у любавического хасида Александра Лукацкого, известного прихожанина синагоги в Марьиной Роще, а также посещал ханукальные спектакли, которые проходили в квартире учителя иврита Виктора Фульмахта.

«Снаружи дико холодно, пар, шубы, заиндевевшие окна. Казалось, что твой мир — внутренний, освещенный, а снаружи всё холодное и чужое», – делится ощущениями тех лет Брусовани.

 

Раритет под майкой

Перед зажиганием ханукальных свечей произносятся благословения на иврите, которые приведены в сидуре (молитвеннике). В СССР под запретом были и религиозная литература, и язык иврит.

Первый сидур Натан Брусовани получил от брата. Однако молитвенник был детским, укороченным, с переводом на немецкий язык, и благословения перед зажиганием ханукальных свечей в нём отсутствовали. Позже удалось достать нормальный сидур.

Реувену Пятигорскому несказанно повезло — у него дома был целый шкаф с еврейской религиозной литературой, включая и молитвенники. «Книги мы возили из Риги рюкзаками, – делится ноу-хау Пятигорский. — Там есть центральная синагога, ее верхний этаж в советское время был закрыт. Мы отдыхали на Рижском взморье и провели бар-мицву сыну, первую такую церемонию после войны. Нам позволили подняться на верхний этаж синагоги, где были залежи».

Фолианты были изъедены червями. Имелись и реликвии, например, книга Хафец-Хаима с его личной подписью, которую Пятигорский подарил раввину из Великобритании. Наш собеседник вспоминает: «Вывозить из СССР ничего нельзя было, поэтому мой гость обернул книгу в целлофан и положил под майку. Но не такая уж это редкость, Хафец-Хаим все экземпляры своих книг проверял и карандашом указывал: „Проверено“».

Начиная с 70-х годов, зарубежные туристы начали снабжать еврейских активистов молитвенниками и брошюрами про Хануку. «С нас, учителей иврита, был особый спрос, – вспоминает Михаил Членов. – Считалось, что мы должны знать абсолютно всё, что связано с еврейской жизнью. Поэтому мы и в обычные дни изучали благословения и молитвы». Членов проводил пасхальный седер по всем правилам, начиная с 1973 года. Подаренная очередным визитером Пасхальная Агада служит ему вот уже полвека.

 

Иваны и эллины

Итак, радостно мерцают свечи. Следующий этап — исполнение ханукальных песен. Ханукальные песни, такие как «А-нерот алалу» и «Маоз цур», Реувен Пятигорский знал благодаря старикам в синагоге на ул. Архипова. «Но мелодия была совсем другая, – рассказывает он. — Пели они замечательно. Жаль, что не пришло в голову увековечить те нигуны при помощи магнитофона».

Михаил Гринберг еще в далеком детстве запомнил ханукальные песни на идише. Он слышал, как знакомая семьи, бабушка будущего кантора московской Хоральной синагоги Якова Бара, исполняла песню «Хануке, ой, Хануке, а йом-тов а шейнер». Напевам на иврите Гринберга и других активистов еврейского подполья научил некий парень из Дании. «Он приехал году в 1981-м, – вспоминает наш собеседник. – Встречу организовал [организатор сети нелегальных ульпанов иврита и будущий израильский политик] Юлий Эдельштейн с покойной женой Таней. Датчанин взял гитару, мы включили магнитофон. Он напел все субботние песни, а потом и ханукальные». Израильский репертуар отказников впоследствии расширила другая гостья, певица Сареле Шарон, которая аккомпанировала себе на фортепиано.

Мелодии праздничных напевов Михаил Членов почерпнул на собраниях общества учителей иврита, которое возникло в 70-х. Перед большими праздниками, такими как Песах, проходили специализированные занятия, учителя снабжали учеников необходимой литературой и музыкальными записями.

Зеэв Гейзель, который тоже упоминает чердак рижской синагоги в качестве поставщика молитвенников, изучал праздничные напевы по израильским кассетам. Их копировал отказник и преподаватель иврита Юлий Кошаровский. На уроках у Кошаровского слова переводились, дотошно разбирались и разучивались. «Многие вместо „йеваним никбецу алай“ („греки собрались против меня“, отрывок из предпоследнего куплета „Маоз цур“) пели „Иваним“, то есть Иваны», — смеется Гейзель.

 

Без пончиков, но с оливье

Согласно анекдоту, любой еврейский праздник состоит из трех фаз: «Нас угнетали, мы победили, давайте поедим». С ханукальным меню Михаил Гринберг был знаком с детства: «Ханука была одним из трех главных праздников, я четко знал, что Рош а-Шана — это яблоки с медом, Песах — маца, а Ханука — картофельные оладьи-латкес и хануке гельт (деньги, которые принято дарить детям)». Еще, по его словам, на столе у его родителей, а потом и у него самого обязательно стояла фаршированная рыба. В праздничных вечеринках участвовали друзья, соседи, а также квартиранты, которые прятались у Гринбергов от компетентных органов.

Пончики, главное израильское блюдо ханукального меню, на столе отсутствовало, зато латкес подавались в огромном количестве. Их ели со сметаной, если основная трапеза была без мясных блюд. От пончиков Михаил не в восторге и по сей день: «Да, сейчас они выглядят выглядят, как пирожные, но я не любитель. Хлеб – и хлеб».

Натан Брусовани тоже вспоминает латкес в качестве основного блюда. Он улыбается: «А вот Гриша Розенштейн был хабадником, у него, как полагается, была водка. Мы пили и веселились».

Слово «суфгания» (пончик) Михаил Членов знал номинально, никак не связывая его с праздничным меню. Членов вспоминает: «В первые годы перестройки, когда Хануку можно было отмечать открыто, израильтяне поставили спектакль. Восточноевропейское местечко, выходит условный Хаим и радостно тащит поднос с пончиками. Зал разражался смехом».

А вот в семье Пятигорских кроме латкес были и пресловутые пончики, «жареные в масле, с начинкой из повидла, по всем правилам». Отец и дед Реувена Пятигорского были родом из Чернобыля. Они рассказывали, как Ханука праздновалась в местечках. Сооружался лабаз — навес, под которым ставили столы и скамейки. Семьи собирались и ели блины, которые считались даже важнее пончиков. Причем украинско-еврейские пончики, судя по воспоминаниям уроженца Одессы раввина Шаи  Гиссера, были творожными.

Зеэв Гейзель, который по давней привычке называет латкес картофельниками, тоже на втором по важности месте упоминает блины. В некоторых московских семьях изготавливали кошерное вино из изюма. «И, конечно, был салат оливье. Без колбасы, потому что она некошерная. Салат оливье — это святое, как и селедка под шубой», – улыбается  Гейзель.

По его словам, Ханука в тогдашней еврейской среде воспринималась прежде всего как тусовка: «Свечи, песни, лекция, выпивка, закуска и беседы. Из этого, между прочим, вышло несколько браков – в хорошем смысле».

 

Милиция посреди урока

К отправлению религиозных — тем более, иудейских — обрядов советская власть эпохи глубокого застоя относилась настороженно. К Членову и его коллегам по еврейской просветительской деятельности периодически наведывались представители силовых структур. «Типичный диалог выглядел так: — У вас шумно. — У нас не шумно. — У вас горят какие-то огни. — Потому что у нас такой обычай, до свидания». По словам Михаила, всё зависело от того, к кому пришли. Если человек был кандидатом на посадку, милиция не удовлетворялась вышепроцитированным объяснением.

Звонков в дверь Натан Брусовани не опасался: «Насколько я помню, специально из-за Хануки никого не прихватывали. Ворваться на урок иврита — это бывало, да».

Зеэв Гейзель придерживается аналогичного мнения. Свечи не могли явиться поводом для задержания, в отличие от преподавания запрещенного еще в 1919 году языка. «У Бродского на суде, как известно, спросили: „А кто признал вас поэтом?“. Учителям иврита, которых брали на карандаш, задавали вопрос: „А у вас есть разрешение преподавать иврит?“».

Нежданных визитеров в лице милиции или просто любопытствующих соседей не боялся  и Михаил Гринберг. Еврейской жизнью он занимался, не особенно таясь и свыкнувшись с реакцией властей: «Меня выгнали из института из-за хупы. А до того выгнали из комсомола за посещение синагоги. Мы с друзьями еще в юношеские годы решили, что диссидентствовать на площадях не станем, но и скрываться не будем». В 80-х Гринберг разместил во дворе курятник на 500 кур, гусей, уток и индюков, обучился шхите и начал поставлять мясо религиозным еврейским семьям. Дома висели мезузы.

Не боялся нежданных гостей и Реувен Пятигорский: «Мы жили в Кузьминках, вокруг были одни алкоголики. К нам постоянно приходили друзья и знакомые, да и не было в горящих свечах особенной крамолы. Другое дело, когда запланировано обрезание, и тут вдруг в дверь звонит медсестра и интересуется, почему младенец привязан бинтами к подушке».

 

На яхте — в Израиль

Советские дети любой национальности росли в атмосфере самоцензуры. Есть анекдоты, которые в школе пересказывать нельзя, есть книги или кассеты, которые нельзя одалживать другим. В семьях отказников градус самоцензуры возрастал. В доперестроечное время дети Михаила Гринберга посещали подпольный еврейский детский сад, носили кипу под кепкой и прекрасно знали, что можно говорить рядовым сверстникам, а что нельзя. Прокол случился лишь однажды, когда Гринберги отдыхали на берегу Азовского моря. 4-летний сын посмотрел на яхту у причала и произнес: «На этой бы яхте, да в Израиль!».

Дети Михаила Членова тоже понимали, что в школе рассказывать можно, а что нельзя. Национальное сознание за пределами дома втискивалось в разрешенные рамки. «Дочь в классе седьмом к Девятому мая сделала доклад о восстании в Варшавском гетто», – делится воспоминаниями Михаил.

Дети Реувена Пятигорского волевым решением отца не посещали советские детские сады. Соответственно, проблем с фильтрацией увиденного и услышанного дома не было: «Мы выехали, когда сыну исполнилось шесть лет, а дочке — три».

 

Слабые против сильных

Согласно еврейской традиции, события, из-за которых возник тот или иной «красный день календаря», не являются однократными. В Мишне сказано, что в каждом поколении мы должны относиться к себе, как к рабам, вышедшим из Египта. Основатель движения ХАБАД рабби Шнеур-Залман из Ляд призывал хасидов искать в недельных главах Торы намеки на происходящее в их собственной жизни. Для Михаила Членова основной урок Хануки — в последующем желании хасмонеев интегрироваться в общемировую культуру: «Сегодня мы не видим ни древних египтян, ни ассирийцев, не вавилонян. Евреям удалось облечь мировую культуру в еврейскую форму. Не отказаться, а синтезировать собственные традиции». По мнению профессора Членова, царство Хасмонеев было одновременно эллинистическим и еврейским. Последующий синтез двух культур помог евреям сохраниться и в дальнейшем.

Михаил Гринберг — профессиональный историк. В 80-е он написал длинную статью о несовместимости еврейской и греческой идеологий («Какой-то древний грек сказал, что мы-де понимаем и улучшаем этот мир при помощи математики, тогда как еврейская точка зрения принципиально иная, это была центральная мысль статьи»). Гринберг излагал свою теорию перед участниками различных еврейских мероприятий, делая упор не только на религиозную, но и на историческую составляющую Хануки, включая гражданскую войну между маккавеями и эллинизированными соплеменниками.

В 2014 году издательство «Гешарим» подготовило к печати новый перевод четырех Книг Маккавеев, снабдив его подробным комментарием, хронологическими таблицами и историческими картами. Гринбергу по душе трактовка Хануки, упомянутая в праздничной вставке к молитвам: победа слабых над сильными благодаря помощи свыше. «Понятно, что раввины неоднозначно относились к Хасмонейской династии. Маккавеи узурпировали государственную и священническую должности, поскольку не являлись потомками царя Давида. В конце концов они превратились в обычных восточных деспотов, с отравлениями и казнями неугодных», – подытоживает Михаил Гринберг.

Зеэв Гейзель обращает внимание на культурный аспект праздника: «Греки не были нацистами, они хотели, чтобы существовал один народ с одной культурой. В СССР на словах развивали национальные культуры. На практике же в любом месте сидел цензор и бдительно следил, не проявляется ли у конкретного автора национализм. Причем проводниками русификации зачастую были абсолютно нерусские люди, включая и евреев».

Он также указывает на цикличность еврейской истории. Московские активисты помнили о распаде Римской и Византийской империй, в которых вера в официальную идеологию была крепче советской веры в коммунизм. Зеэв подчеркивает: «Мы не считали себя Колобком, который и от того ушел, и от этого. Мы просто ощущали, что за евреями стоит Некто, победивший греков и римлян».